«Рассказать Ураганову про это? – думал Зощенко. – Или про то, что улетели не все, и азеры потом заставляли наших летчиков летать в Карабах, держа в заложниках семьи и отпуская по одному: за пять боевых вылетов отпускали ребенка. За десять – жену. За пятнадцать вылетов разрешали уехать самому. Да не все и тяготились – никому ведь летчики не были нужны. Бросила нас страна».
Они молчали. Ураганов, удивленный этим молчанием, смотрел на товарищей.
– Слушай, Ураган, Бог с ними, с фронтовыми воспоминаниями… – сказал Зощенко. – У нас как раз третья. Давай ее выпьем молча. За тех, кто теперь навечно в небе.
Кутузов кивнул. Ураганов посмотрел на разом помрачневших друзей, взял бутылку и налил из нее по полной стопке. Тут они встали. Все кафе замолкло, глядя на них. Видели, что это не братки поминают своего, и понимали, что это – про войну. Ураганов глянул в сторону стойки и бармен приглушил музыку. Они посмотрели друг другу в глаза и выпили. После этого постояли еще и сели. Кафе еще помолчало – даже не кашляли. Потом бармен включил музыку погромче, и Ураганов кивнул ему – давай, что же теперь, Новый год, в конце концов!
…Выходили из кафе когда уже темнело. Базар сошел на нет – только ходили по рядам бомжи в надежде найти недоеденный беляш, недопитую бутылку, а то и – джек-пот! – позабытую торговцем сумку с товаром, бывало и такое. Зощенко вдыхал не по-зимнему теплый воздух и думал, что денек вроде получился неплохой. Вот сейчас приедет домой – детям подарки, жене – новый халат, а там, глядишь, и ему, Зощенко, чего обломится. От этой мысли Зощенко стало горячо – жену свою он любил до сих пор как пацан.